Добавлю позже, когда появится пост за лиса.

по запросу

<<Meжду нaми xoлoдa и гopят мocты
Mнe ужe никтo нe нужeн бoльшe, тoлькo ты
Этo пpaвдa, нo ты мнe нe вepишь…>>

Порой достаточно лишь одного переломного момента в жизни, и она может измениться безвозвратно. Доверие это то, что строится годами, но может быть разрушено всего одним действием, когда человек теряет его, уже никогда станет прежним по отношению к тому, кто его предал, а также перестает существовать и для других. Именно это, на мой взгляд, и произошло с моей подопечной. Поэтому дело даже не в тяжелом падении на лед, что лишило девушку возможности заниматься делом всей жизни, а в большей степени в ее одиночестве. Она совершенно непробиваемая, совершенно запертая внутри себя и не желает больше никому открываться. Наверное, ей так проще. Ее можно понять, за все время, что я навещаю ее в реабилитационном центре, мне ни разу не сообщали о визите к Веронике других лиц, выходит, ее однажды бросили и теперь она не желает больше ни к кому привязываться. Страх снова испытать предательство, конечно, разрушает сознание, но это не значит, что все люди одинаковые, есть и те, кто никогда не отступит, и потом следует не забывать жить в том числе для себя, а не для других. Я, конечно, так не могу даже в силу профессии, но прихожанам советую поступать именно так. Либо посвятить свою жизнь Богу, что делаю я.

В последнее время, правда, думаю о служении все меньше, забываю молитвы, отвлекаюсь на службах, не узнаю себя, будто теряю собственную личность. До сих пор я не сворачивал с начертанного пути, коим выбрал религию, но теперь все мое внимание направлено не на церковь. Негоже это, хотя знакомые утверждают обратное, якобы забота о девушке меняет меня к лучшему. Что ж, со стороны виднее. Но я действительно стараюсь поднять настроение своей подопечной. В последний раз я принес ей карандаши и альбом, на что та лишь отшутилась, мол, не умеет рисовать. Впрочем, и Нью-Йорк не сразу строился, а она, будучи фигуристкой, далеко не сразу порхала на льду, подобно ангелу. В любом деле случаются и взлеты, и падения, важно с достоинством принимать происходящее. Держится Вероника на волоске от срыва, но все еще держится; порой мне кажется, что эту тонкую грань сейчас удерживаю только я своими визитами, даже из неохоты ей приходится откуда-то брать энергию и отвечать на мои вопросы или интересоваться тем, что я ей рассказываю. Ей приходится терпеть мое общество, правда, с каждым днем ощущаю, что это дается девушке все проще, быть может, смирилась с ситуацией или же я на верном пути. Стараюсь навещать ее каждый день, чувствую, что веду себя как одержимый маньяк, вот только одержимый благими намерениями. Единственное, не стоит забывать, куда ими может быть вымощена дорога. А я, как человек верующий, не забываю.

На днях она мне снилась, и этот сон поразил меня до глубины души, ибо ночи мои проходят, как правило, без сновидений вовсе. Очнувшись посреди ночи, устремляю взгляд куда-то в пустоту, не осознавая происходящего внутри тела, но определенно что-то происходит. Но она будто говорит с моим подсознанием, словно пытается донести то, как поступить верно, а чего делать не следует. Неправильно доставать того, кто не желает общения, какими бы благими не были намерения. Но в одном лишь я был уверен наверняка: это мой долг как волонтера, и я не собираюсь пренебрегать долгом служителя церкви, переступать через нормы морали и пудрить девушке мозги. Зачем мне это? Но тем не менее, я продолжаю смотреть в сети ее прокаты, изучать страницу в твиттере, которая не обновлялась уже Бог знает сколько времени, и понимаю, что тонкой нитью становлюсь привязан к ней.

<<… и меня ты уже не изменишь…>>

Но есть и хорошая новость: я на пути к разгадке ее падения. В последний месяц я много читал о фигурном катании, выучил все элементы одиночного женского проката, как ставят оценки спортивные судьи и какие ошибки чреваты негативными последствиями для фигуристки. С помощью видеоредактора сравнивал исполнение тройного акселя во всех программах Вероники – они были исполнены словно под копирку. Настолько отточено до совершенства, даже филигранно, отчего сомнения в том, что девушка допустила собственную ошибку даже на нервной почве от давления на соревнованиях, сошли на нет. Значит, вина не ее собственная, и это требует тщательного расследования. Теперь я более чем уверен, что девушке «помогли» упасть, ведь для многих победа значит абсолютно все, и они готовы идти по головам вместо того, чтобы сражаться честно. Естественно, сейчас я не стану задавать данный вопрос самой Веронике, ибо ее отношение ко мне и без того, как к незнакомцу, мы не затрагиваем тему фигурного катания в разговорах, по крайней мере пока она не начнет доверять мне хотя бы немного, а это сложно.

<<Moя пьянaя лунa — я нaд пpoпacтью>>

Очередной алкогольный вечер за ноутбуком, до баров теперь не доходят ноги. Да и куда удобнее откинуться в кресле дома, держа на коленях ноут, а в руке бутылку холодного пива. Кажется, это уже становится традицией – завершать рабочий день просмотром выступлений на льду моей подопечной. Каждый раз спрашиваю самого себя: зачем я делаю это снова? И всякий раз не нахожу ответ. Но ее жизнь на льду, здоровая болезнь своим делом меня привлекает. Она отдает всю себя, на несколько минут исчезая из реального мира, но при этом имеет визуальный контакт с каждым зрителем, будто взглядом увлекая его в этот танец словно пламя на льду. И всякий раз мне хочется, чтобы эта магия продолжалась, поэтому я должен помочь ей встать на лед снова. Но, кажется, дело не только в этом. Больше нет. Крупный план. Ее плавные грациозные движения, игривый взгляд в камеру, убивающий наповал, и огонь в глазах, который сейчас угас. Хочется разжечь его снова, отчасти потому, что она зажгла меня. Мне будто захотелось жить, не бросая основную деятельность, не предавая Бога, но лишь добавить в серые однообразные будни немного красок. В какой-то момент ощущаю прилив мурашек по телу, дыхание перехватывает, а во рту пересыхает, несмотря на выпитое пиво. На мгновение разум отключается, свободная от бутылки рука впивается крепкими пальцами в колено, а после сжимается в кулак, отчего белеют костяшки пальцев. Но это немного помогает унять внезапно вспыхнувшее возбуждение, чего давно за собой не наблюдал, не позволяю эмоциям взять верх над разумом, несмотря ни на что. Но я не давал обет безбрачия, мне приятно прикасаться к девушке, хоть и мимолетно, когда, например, помогаю ей в центре с ужином или просто устроить удобнее на постели. Пожалуй, Вероника первая за долгие годы, кто пробуждает во мне хоть какие-то эмоции,  и это не совсем плохо. Но стараюсь не хранить подобные мгновения в памяти, ибо ничего не выйдет, она не подпустит меня ближе, ведь не доверяет никому. И все же приятные ощущения не покидают тело, заставляя непроизвольно прикрыть глаза, а разум включить воображение. Ему, к счастью, не позволяют свершить глупостей.

— Ты что творишь???

Неожиданное появление сестры заставляет меня подскочить с кресла, словно ошпаренный, едва ноутбук не рухнул на пол, благо, успел его перехватить. Чего не скажешь о полупустой бутылке пива, залившей ворсистый ковер. Блейк настолько давно не появлялась дома, что я отвык от того, что со мной еще кто-то проживает. Бардак, естественно, в доме уже холостяцкий, но я стараюсь в выходной день хотя бы выбросить мусор и протереть пол. Несколько неловко от того, что сестра застала меня в таком виде, зато уберегла от грехопадения.

— О, Боже, Блейк! — повысив голос, ставлю ноутбук на журнальный столик и на ходу подбираю бутылки с пола, — про приватность не слыхала?

— Вообще-то, это и мой дом тоже, а ты, я гляжу, времени даром не теряешь, — хитро ухмыляясь, сестра прошла мимо и уселась на диван. Ну вот зачем она меня провоцирует? Больше месяца от нее не было вестей, и вот вам, явление Христа народу. Конечно, я рад ее видеть, но не думал, что наша встреча произойдет на ночь глядя, когда я трачу свободное время даже не на себя, — ты, говорят, у нас теперь герой. Как это она тебя так окрутила? — будто нарочно смотрит в ноутбук и ухмыляется, чем злит меня и расшатывает и без того хрупкие струны души.

— Прекрати нести чушь, — переключаюсь на возмущенный тон и хмурюсь. То, что она проводит ночи с неизвестными людьми, я давно принял, но не стоит Блейк утверждать о том, что я становлюсь на нее похож, ибо это не так. Я продолжаю нести слово Божие, а то, что я испытываю определенные эмоции глядя на Веронику, лишь говорит о том, что я человек, как и все люди на Земле, — между прочим, я здесь решаю вопрос жизни и смерти, смотри, — я попытался привлечь внимание сестры тем, что мне удалось понять о том падении моей подопечной. Конечно, Блейк это мало заинтересовало, хотя она прекрасно знает, как женщина, на что готова каждая из них вместо честного соперничества. Коварство — главный женский порок, и никуда от этого не денешься.

— Лучше найди себе нормальную девушку, — покачав головой, отвечает она на мои многочисленные доказательства. Здесь и детективом быть не нужно, достаточно лишь внимательно смотреть, чем я и занимаюсь уже месяц, — меня не радует твое помешательство на этой убогой, — молвила та, чей мужик имеет репутацию бабника, и я бы ему с радостью врезал. Порой не понимаю Блейк — как можно спокойно закрывать глаза на то, что твой человек шляется с кем-то еще? Это же мерзко, или как бы сказал прежний Джошуа — грехом несет, — извини, если оскорбляю твои чувства, но трахаться-то с ней как будешь? А впрочем, чего это я беспокоюсь, это же твоя забота, приспособишься там как-нибудь...

<<Mнe тaк xoчeтcя paзбить oкнo
И мнe вcе paвнo>>

— Пошла вон, — стиснув руки в кулаки, отвечаю сквозь зубы, глубоко и часто дыша, дабы не разозлиться еще больше и не накричать на сестру. Не желаю с ней ругаться, но ее слова перешли все границы дозволенного. Между мной и подопечной ничего нет и не будет, повторю это еще раз самому себе дабы не забыть. И вообще взглянул бы на любовь сестры к жизни, окажись она на месте Вероники. Ведь она тоже любила активную жизнь, любила свое дело и умела его делать. А теперь растеряла все эмоции. Значит, нужно придумать новые. Провожаю взглядом Блейк — нахрена она вообще приходила? — после чего вспоминаю о том, что после каждого выступления Вероники ее фан-группа дарила ей букет цветов. Не разбираюсь в них от слова совсем, поэтому вновь обращаюсь за помощью к дьявольскому месту под названием "интернет".

На следующий день настроение — дрянь. Вычитав в телефоне кучу сообщений от сестры о моем падении как личность, понимаю, что она вновь писала их навеселе, поэтому мудро проигнорировал. Проспится и извинится, можно подумать, она печется о моей репутации безгрешного служителя церкви. А я вот чуть не опоздал на воскресную службу и не мог дождаться окончания рабочего дня. Не хотелось ничего, даже ехать в реабилитационный центр, куда дорогу узнаю с закрытыми глазами. Но, прокатившись по городу на любимом мотоцикле и проветрив мозг, немного пришел в себя. Цветущие растения вокруг напомнили мне о том, что весна в самом разгаре, оттого и настроение меняется со скоростью света, а также эмоции зашкаливают. Оправдав действующим сезоном вчерашние порывы от просмотра выступлений подопечной, все-таки решаю следовать идее, которая пришла вчера совершенно внезапно. Поэтому еду в центр, но прежде купил букет голубых гортензий, тех самых.

Персонал центра уже привык видеть меня в их стенах каждый день, но даже Моник, что сохраняла хладнокровие все это время, изумилась, увидев меня на ресепшене с букетом цветов. Я молча улыбнулся и прошел дальше, как обычно чужое мнение о моей личности неважно, если я игнорирую даже сообщения сестры об этом. Наверное, единственный человек во всем мире, чье мнение для меня не пустой звук — хозяйка этой комнаты в конце коридора. Порой забываю предварительно постучаться, практически бессовестно вламываясь в чужое пространство и ругаю себя за это.

— Привет, — оказавшись рядом с девушкой, посторонние мысли уходят на задний план. Я уже давно не говорю с ней как служитель церкви, ведь мы в первую встречу условились это не упоминать. Все чаще кажется, что рядом с ней я как будто обычный молодой мужчина, который, правда, сейчас ведет себя как мальчишка, стоя в дверном проеме с цветами. Но сегодня все будет иначе, я уже все продумал по пути сюда, — это тебе, — делаю короткую паузу, — традиционный букет от фан-клуба, — улыбаюсь из-под растрепавшейся от езды на байке челки.

Единственное, о чем я переживаю, как бы Вероника не избила меня этим букетом и не прогнала насовсем, ведь подарить ей именно эти цветы значит признаться в том, что ковырялся в ее социальной сети, значит напомнить девушке о том, за что ей дарили эти цветы за выступления на льду, значит причинить ей боль, чего я совершенно не преследовал. Просто сделал вид, будто я очередной фанат ее творчества.

placebo — a million little pieces

cry cry cry cry cry cry cry cry cry cry cry cry

[indent] Эва хватается за рукав пиджака среднего брата, едва стоя на ногах. Находиться на кладбище — то ещё удовольствие, а в отвратительную погоду конца октября сие место становится ещё более тоскливым. «Парад лицемерия» продолжается долго, — к только что похоронившим родителей Ландграабам люди подходят один за одним. Все как один с одинаковой маской сочувствия, которую хочется содрать трясущимися руками, чтобы под ней обнаружить живые эмоции, а не этот показушный маскарад. А правда, неприятная как горькая микстура, заключается в том, что все только выдохнули после смерти четы Ландграабов.

[indent] Все, кроме Эванджелины.

[indent] Когда она видит родителей в гробах в ней что-то ломается. Сдавленным криком в горле застревают вопросы «как», «почему» и «какого черта». Прокручиваются один за одним как на зажеванной пленке. Эва пытается не плакать — не получается. Слезы катятся сами, благо платок сам собой материализуется каждый раз, когда пейзаж начинает расплываться особенно сильно. Ландграаб-младшая не смотрит никуда конкретно: ни на Малькольма, который после тайфуна ярости не вызывает у нее никаких чувств кроме желания ударить ее лопатой могильщика, лежащей рядом, ни на среднего брата, который держит её так крепко, как может, ни на Каина…

[indent] А где Каин?

[indent] Эва ищет его глазами, вцепляясь в каждого, кто стоит вместе с ними. Толпа понемногу растворяется, последние гости уходят, оставляя Ландграабов одних. Официальная часть закончена, все слова соболезнований сказаны, все руки пожаты. Эва отпускает рукав среднего брата — как утопающий, который отталкивает спасательный круг, чтобы доплыть самому. В разномастной толпе черных платьев и пиджаков она пытается найти Каина. Эхом всё ещё отдаются слова Малькольма: «спроси его». И почему-то уже заранее Эванджелина знает, что ответ её не обрадует.

[indent] Эва не знает ничего о ритуале, для которого родителям понадобился Каин. Чета Ландграабов нашла его в пыльных фолиантах семейной библиотеки, хотя использовать непредсказуемую магию прирожденного в классическом ритуале, который требует четкого соблюдения инструкций, это все равно что играть гранатами в снежки. Рискует оторвать руки, а в данном случае — сжечь половину пристройки родового поместья. И старших Ландграабов вместе с ней. Благо в мире ведьм есть искусные танатопрактики, потому что если бы Эва увидела наполовину обугленные тела родителей снова, пришлось бы доплачивать могильщику сверхурочно. Для неё всегда самым большим страхом было потерять близких людей: родителей, братьев, Каина. Она бесчисленное количество раз неосознанно прокручивала это в голове, просыпаясь в липком поту от ужаса, если они ей снились в гробах. «Это к долгой жизни» успокаивали старые книги. Как оказалось, ни черта эта примета не работает.

[indent] Эва находит Каина быстро: точнее он находит её сам, длинными шагами сокращая расстояние между ними. Ландграаб бледными губами шепчет его имя и прижимается к возлюбленному. Её сердце стучит так, будто хочет переломать изнутри ребра, одно за одним, обтянутые черным платьем. Колдун всегда её успокаивает: рядом с ним Эванджелин дышится легче. Можно позволить себе расслабить уставшие плечи и просто быть. Молчать. Говорить. Не имеет значения. Однако сейчас даже он [особенно он] не помогает унять это клокочущее чувство внутри, которое по разъедает по кускам.

[indent] Эва знает, что не нужно задавать вопросы, ответы на которые могут разорвать тебя на части.

[indent] Но незнание убивает сильнее.

[indent] Раз.

[indent] — Каин?

[indent] Два.

[indent] — Как это произошло?

[indent] Три.

[indent] Сердце удар пропускает.

got a big plan, this mindset, maybe it's right
at the right place and right time, maybe tonight

эванджелина бы с большей радостью прыгнула в вулкан или позволила бы себя разорвать дворовым собакам, чем еще час провела бы на этом мероприятии, терпя все эти бесконечные рукопожатия и принимая все эти лицемерные поздравления.

эва чувствует, как рефлекторно кулаки сжимаются, когда она ощущает чужие пальцы на своей талии — светские приемы требуют соблюдения всех этих любезностей, от которых спустя минут пять уже начинает тошнить, а спустя десять — хочется заказать убер и поскорее убраться с данного парада лицемерия, где каждый пытается похвастаться своим статусом, нулями на счету в банке и очередной удачной инвестицией.

в случае герберта и алии ландграаб, их инвестицией является их дочь.

план алии был прост: найти выгодную партию, чтобы с его семьей было не стыдно объединить род ландграабов, для которых репутация была превыше всего. уж тем более превыше желания детей, в частности эванджелины, мнение которой уже лет сто пятьдесят как не учитывают, после того, как она разорвала первую помолвку и сбежала, подставив всех практически за неделю до свадьбы.

и сейчас родители искусно манипулируют чувством вины, старательно зашивая в неё свои установки, под видом её собственных, находят все новые рычаги давления, глубже заталкивая ногами в золотую клетку и выбрасывая ключ.

  сиди и молчи.

они выбирают в качестве следующей партии [ окончательной ] для своей дочери — берта альто — чистокровного колдуна, из именитого рода и прочее-прочее-прочее. герберт и алия находят сотни причин, чтобы выдать дочь за него и вписать её имя в чужую родовую книгу. эванджелин даже рот не успевает открыть, как он автоматически закрывается под строгим взглядом отца: «даже не вздумай».

герберт и алия одобрительна кивают, глядя как сми бурно обсуждают «роман» берта и эвы, даже если он только на словах. даже если эванджелин в очередной раз чувствует, что кольцо на пальце превращается в удавку на шее.

аукцион в «founder’s house» — лишь очередной предлог, чтобы собрать весь высший свет магического сообщества и напомнить, что вообще-то скоро их ожидает самое масштабное событие предстоящего года — свадьба берта альто и эванджелины ландграаб. алия и герберт неустанно об этом твердят, продолжая платить деньги журналистам, чтобы освящать все это как можно ярче.

громче.

чтобы каждая дворовая собака в такоме об этом знала.

от такого количества внимания эве хочется спрятаться; ей не то чтобы просто «некомфортно» быть выставочной обезьянкой, если бы можно было замуровать себя в стену — она бы этим воспользовалась, чтобы ни одна живая душа ее не нашла. в такие моменты эванджелина жалеет, что технологии уходят так далеко вперед, что сейчас уже не получится как сто пятьдесят лет назад — запрыгнуть в ближайший поезд и вернуться лет через н-дцать. в нынешних реалиях её найдут через три секунды как нога переступит порог любого вокзала или аэропорта, а родительские ищейки притащат её за волосы быстрее, чем она успеет назвать свои паспортные данные для покупки билета.

эва теребит в руках бокал с игристым, выбрав для себя самый темный угол, чтобы спрятаться от вездесущих глаз, которые следят за каждым её шагом. единственное о чем она сейчас думает, как выдержать нужное количество времени, чтобы не показаться невежливой, и улизнуть, до того как она пересечется со своим новоиспеченным женихом, и ей придется держать эту маску нарочитой вежливости, хотя порой хочется отдавить ему ногу каблуком.

и посильнее.

и когда она видит как братья проходят мимо, и родители не смотрят в её сторону? она надеется, что и берт также пройдет мимо, и ей не придется выходить из своего укрытия.

сам морфей не является воином. учёный до мозга костей, за скелетом которого прячется противоречивый, сбивчивый дух. за внешней организованностью, за педантично выстроенной структурой покоя мечется страсть к постоянным переменам и к тому, чтобы рваться к новым вершинам, спотыкаясь лишь о самонадеянность и о гордыню. неугомонное желание переступить нормы и устои, расширить границы своего сознания, найти свободу от оков разума — всё скрыто за пониманием того безумия, которое его ждёт после лишнего шага.

берлин стал колыбелью, что утоляет болезненную тягу. пока вокруг бушует война, морфей воздвигает жёсткую, ограниченную стену между собой и накалом, пропитывающим город. для него происходящее здесь — исследование мифа, что извращённая человеческая природа изрыгает из себя в попытке объяснить мир собственным возвышением над себе же подобными. пока вокруг шумела война, он работал так, будто и его время на исходе. бог снов забывал о сне неделями, но глаза его горели не сумасшествием, а той чистотой фокуса, с которой смотрят на мир те, кто узрел нечто, недоступное остальным. его одержимость этим периодом и этим явлением, этими людьми и тем, как глубоко они могут зайти в своей слепоте, являлась не грубой, а отточенной — как алмаз, который режет стекло, не замечая, что ранит себя. в этом стремлении к абсолютному знанию было что-то от древних мистерий, где посвящение требовало жертвы. и жертва приносилась — не на алтарь науки, но во имя той самой чистоты, которую учёные пытались постичь, не замечая, как у самих сгнивают мысли. морфей слушал рассуждения о нордической душе и солярных символах, о великих целях о переоткрытых тайнах древнего, и ему казалось, что он слышит

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤсон
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤцелого
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤнарода.

сон, который пытается стать явью. красивый. но жестокий. был ли этот сон настоящим? за ним — квартиры, где люди говорят шёпотом, где у радио выкручивают громкость, чтобы заглушить собственные мысли, где на улицах перестают играть в войну, когда понимают, что она уже здесь, за порогом. солдатам снится, что они дома, перед мгновением, когда проснутся в казарме, зная, что в следующий раз уснут на земле. женщинам снится голос, которого больше не услышат. детям снится, что всё кончилось, и можно выйти на улицу без страха. люди, которым снится, что они на другой стороне — с теми же лицами, теми же именами, той же тоской.

морфей не делит сны на «свои» и «чужие». находясь физически на территории одной из сторон, вкладываясь в науку, поддерживающую безжалостное самоистребление, каждое мгновение он слышит отзвук чужого страха в собственном сознании. и исход этих лет ему понятен с самого начала. всё рано или поздно придёт к завершению. от того он и не меняет своё ремесло: каждый сон принадлежит только тому, кто его видит, оставаясь вне идеологий.

природа морфея — тьма. если свет и появляется, то привносит в эту тьму сумерки с оттенками серости: серой морали, серых зон ответственности. в момент он видит столько сознаний, что не придумали такого наименования для числа. пожалуй, лишь число грэма сравнится. каждое из них — уникально. но большинство из них — мимолётно. он отстранён от них настолько, насколько позволяет сама его природа, сотканная из человеческих эмоций. свет аполлона же озаряет каждого, кто попадает под его лучи. мог ли он испепелять? чаще, чем казалось. но отнимать заслугу, когда дело касатся искусства? настолько живой, настолько полный, что это передаётся другим, аполлон зажигает не только солнце, но и тех, кто рядом с ним. часто для морфея, который часто чувствует себя пустым, который складывает себя из чужих снов и ожиданий, это кажется почти невозможным. не то, чтобы он хотел таким быть — но и он не мог бы не уважать этот дар. свет не может не гореть, даже когда его пытаются погасить.

наверное, у них, имеющих общую страсть к познанию, могло бы быть больше общего, если бы он сам был другим. если бы и умел гореть, а не только тлеть. если бы мог позволить себе быть ярким, не теряя себя.

эти мысли проходят быстро. он научился не желать того, что не дано, когда раз за разом бился о стены киммерийской пещеры в попытках себя обрести.

сейчас же он и вовсе думает не столько об аполлоне, сколько об афине. она — опора. даже когда мир трещит по швам, даже когда её собственная стратегия имеет изъяны, она остаётся прямой, держит равновесие там, где другие давно бы упали. морфей состоит из отражений, умея быть кем угодно и никем одновременно; сейчас он смотрит на неё, и будто бы сам становится спокойнее, прямее, сила наполняет и его движения. но в её снах он видел то, что она прячет за броней: усталость от вечной ответственности, страх не успеть, не додать, не защитить. за победным лавровым облачением он видит и нежность, которую она бережёт для немногих. для него афина — не просто богиня войны в том смысле, какой вкладывают в это слово люди. он видит в ней архитектора битв: того, кто строит не стены, а пространство, в котором можно победить, не разрушая себя. та мудрость, которую она воплощает, ему не доступна.

упоминание икелоса вызывает на губах морфея дрогнувшую улыбку. он коротко усмехается, облокачиваясь на подлокотник, вновь подкручивает бокал в руках. где брат сейчас? их связь доносит лишь отголосок бунта, но всё ещё жива, и морфею этого достаточно, пока он занят здесь своими делами. афина наверняка видит того чаще... даже учитывая то, что фобетор всегда к той относился уважительно, усмиряя свою пылкую натуру. морфей уверен: его визиты к войне оставляют лишь тень от хулиганства, а не разбережённое сознание и разбитую душу. от того-то афина будет рада им вдвойне: способные подарить хоть немного покоя, они оба её берегут. пускай и покой от икелоса приходит после того, как он сам пропадает из виду.

афина продолжает говорить, а морфей цепляет взглядом опустевший бокал — из почтительности выдерживает паузу, прежде чем плавно подняться и под тихий, спокойный смех вновь тот наполнить. джин плещется под шампанским, смешивая аромат и вкус; шампанское обещает праздник. джин напоминает, что за каждым праздником следует утро. вместе держат равновесие: слишком много игр — и ты утонешь в сладости, слишком много можжевеловой горечи — и забудешь, зачем вообще поднял бокал. пропорции, выдержанные морфеем, добавляют в лёгкость горечи — как правда, которую примешивают к сладкому сну, но волей своей снотворческой руки он оставляет голову ясной.

он слышит заверение о сторонах, и бросает быстрый взгляд — в том и интерес, и задумчивое удивление. не от того, какая позиция принята, а от того, что и правда на долю мгновения представляет афину, ряженую в одежду советов. картинка кажется такой нелепой — могла бы она, ведущая за собой богов, опуститься до той войны, которая идёт на земле сейчас? вне зависимости от сторон. во всем своём ужасе, во всем своем страхе, на вкус морфея, эта война вовсе не для богов. кровавая людская песочница. то, что в неё затесался арес, он понять может. но она?

морфей ставит бокал перед афиной.

— для меня эта война — не предмет моральной оценки, — он отступает, вновь опускаясь в кресло и протягивая руку уже к своему french 75. — она — источник уникальных, невоспроизводимых данных. таких, которые нельзя получить в лаборатории в обычных для человечества условиях, и которые недоступны богам в силу того, как мы видим мир, —морфей переводит взгляд к окну. пластинка затихает, но на сей раз он не стремится вставать, голос звучит в тишине. — в мирное время сны людей… пластичны. они отражают бытовые страхи, мелкие желания, то, что можно унять парой разговоров, парой сеансов или бутылкой вина. война снимает эти слои, оголяя то, что лежит под социальными масками — ту самую природу, которую и философы, и учёные пытаются описать тысячелетиями, и которую, наверное, никогда не смогут до конца понять.

он возвращает взгляд к войне, и теперь в его взгляде нет тепла — только холодное, почти хирургическое любопытство.

— цели, расы, безумие законов... я слышу здесь каждый день, как люди об этом говорят, я вижу, как они об этом думают. меня интересует, как эти идеи прорастают в сны. как они меняют структуру страха, как создают новые архетипы, мифы и концепции. для меня германия сейчас — это эксперимент. самый масштабный из тех, что я наблюдал. и я не могу позволить себе отворачиваться только потому, что мне, может быть, не нравится гипотеза, — он делает глоток, ставит бокал на стол, следит за тем, как капли стекают по стеклу.

кажется, в его голосе нет никакого признания в том, что на самом деле гипотеза не по душе. но в дальнейших словах нет и капли лукавства.

— учёный не выбирает объект исследования по принципу симпатии. он изучает то, что есть. здесь — уникальный случай: государство, которое сознательно конструирует миф, внедряет его в сознание, делает его основой существования. я наблюдаю за его работой изнутри и наблюдаю, как он меняет людей. как он делает из них то, что они потом не смогут простить себе без громадной порции самообмана. ты говоришь о бессмысленности, но для меня нет бессмысленных данных. есть только те, которые я ещё не успел обработать. когда эта война кончится — а она кончится скоро, мы оба это знаем, — останутся не только руины и сожжённые книги. останется знание о том, как работает человеческое сознание на пределе. как оно принимает абсурд за истину. как оно ломается. как оно выживает. возможно, когда-то это знание о выживании понадобится и очеловеченным богам. сколько из нас помнят, какая была жизнь века назад, когда люди не знали технологического прогресса? впрочем, — он коротко усмехается. — вряд ли я смогу стать великим просветителем. наверное, это цинично, но я получаю удовольствие лишь от того, что могу быть частью текущего этапа истории.

он вновь тянется к бокалу.

— ты спросила, что я думаю об этой войне. я думаю, что это самый богатый материал за последние сто лет, и что я не имею права его упустить. но как ты определила бы ту грань, где исследование перестаёт быть оправданием, а становится соучастием?

[indent] гордость заставляет ее не оборачиваться. гордость же помогает быстрым шагом добраться сначала до выхода из «отто» [колокольчик над дверью звучит гневно, когда за спиной у элизабет хлопает громко стеклянная дверь], а после преодолеть пару зданий, прежде чем упрямо сжатые губы приоткрываются, исторгнув тихий, сдавленный всхлип. это нормально — чувствовать обиду, плакать когда плохо, хоронить вереницу ожиданий в своей голове и их же оплакивать на месте. ван дорт виновен лишь в том что имел неосторожность дать ей поверить в то что есть кто-то, кому не все равно. в том что счёл демонстративный визит с другой отличной идеей. [бернард ван дорт подарил ей надежду. и он не мог не знать, что делает, дав увидеть как время проводит с другой]

[indent] дальнейший путь представлялся плохо. туманный маршрут вникуда по прямой, просто чтобы оказаться от парочки в кафе как можно дальше, словно разделяющее расстояние сделает мысли о них менее ранящими. лиз кусает губы до боли просто чтобы сосредоточиться на тупой боли и дать ветру высушить ещё одно доказательство её явной глупости на лице. она оплакивает то, что никогда не принадлежало ей. каким-то непостижимым образом всё что походит на ощущение счастья, безопасности и стабильности лишь изредка, по касательной, прикасается к элизабет, а после устремляется прочь. должно быть, к кому-то, кто заслуживает этого больше. к той, кому это нужно больше.

[indent] раздрай сосредотачивается внутри. ветер высушивает слёзы, оставляя неприятное ощущение стянутости на коже и чувство внутренней опустошённости. хочется пить. у лиз отчётливое ощущение того что этот путь она преодолевает не одна, но если с пару минут ей было не до этого, теперь игнорировать шаги становится невозможным. отражение в широкой витрине не оставляет простора для фантазии. знакомая фигура на благоразумном расстоянии вышагивает, не сходя с ее торопливого бесцельного пути.

[indent]  [indent] она попросила бернарда ван дорта делать, что он захочет.
[indent]  [indent] а теперь они играют в догоняшки [!?]

[indent] обернуться незаметно невозможно [не то чтобы она пытается]. столкновения взглядами через плечо достаточно, чтобы немедленно ускорить шаг. лиз малодушно помышляет о том, чтобы скрыться и даже продумывает, куда могла бы юркнуть, чтобы успеть забежать в один из переулков.

[indent]  [indent] элизабет знает этот город.
[indent]  [indent] но при бернарде тот был построен.

[indent] она и сама знает, что не получится. и в определённый момент нелепой дороги не понимает: она оберегаемая или преследуемая? бернард удивительно настойчив во всём, что делает. возможно поэтому к его поведению столько вопросов.

[indent] лиз хочет проигнорировать красный светофор, возникший, когда до этого ей везло на зелёные, но инстинкт самосохранения сильнее. девушка ступает было с тротуара на дорогу, но словно натыкается на невидимую стену. и делает шаг назад. оглядывается. и понимает что остановился и бернард. под нос самой себе летит негромкое, но какое-то растерянное:

[indent] — да ты, блять, издеваешься. — она устала. откровенно выдохлась во время этого недомарафона по улицам оклахома-сити. решимость с гневом, непониманием затмевает всё прочее, когда элизабет с решительным видом шагает прямо к преследователю. хочет поговорить? будет ему разговор.

[indent] — что?! — кричать на линдворма — плохая идея. кричать посреди улицы, перекрикивая автомобили — затея ещё хуже.

[indent]  [indent]  [indent] [ей плевать]

[indent] — да что тебе от меня надо?! думаешь, брошусь с тоски под автобус!? — кулаки сжимаются сами. расстояние вытянутой руки кажется приемлемым, но лиз не из тех, кто обычно кричит. горло сопротивляется воплю немедля болью и для права говорить тише приходится подойти немного ближе. — уже составили программу экскурсий или ты не по-джентльменски оставил даму одну?

[indent] она читала: злишься? дыши. глубоко. спокойно. лиз пытается, но выдыхает лишь гнев, который не исчезает — ширится, как огромный пузырь с каждым произнесённым слогом. — говоришь о свиданиях и говоришь, что нравлюсь, а сам не прикоснёшься. расписываешь идеальное будущее, а потом смотришь как мне плохо и преследуешь? — от ярости бессильной кружится голова. элизабет закрывает глаза, просто чтобы в е г о глаза не смотреть, но распахивает по-мазохистки снова. почти наверняка после этой тирады она не увидит бернарда больше никогда и это значит, что необходим как воздух каждый миг.

[indent] — ты повёл себя как мудак и не смей делать вид что не понимаешь, о чём я! — как только ей кажется что это всё, слова катятся снежным комом и рвутся наружу. открыв единожды эту дверь из гнева, обиды и тоски, обратно запереть не получается.

[indent] — из в с е х мест этого грёбаного города ты выбрал именно это, чтобы посидеть с подружкой? думаешь, это забавно? похоже что мне смешно?! — похоже, что если бы у неё была сила испепелять взглядом, то, что осталось от бернарда, дымилось бы под открытым небом. похоже, что она не справляется с эмоциями, потому что чувствует солёную влагу на губах и злым, отрывистым движением ладони утирает мокрую щёку. — надеюсь, тебе понравился концерт, потому что больше я такого удовольствия не доставлю. ревновать тебя? думать о тебе? с меня хватит! — если он вправду решит, что она больная и с ней лучше не связываться, лиз же лучше.

[indent]  [indent] [если она повторит это ещё раз сто, возможно, в это даже удастся поверить]

[indent] элизабет сейчас верит только в то, что однажды этот словесный поток в ней закончится и у неё хорошее предчувствие. она воздух глотает жадно перед новой тирадой, выпаливая финальный аккорд:

[indent] — спасибо за экскурсию в мир искусства. за розы. за то что пару раз проводил домой. но у меня нет времени на эти игры, бернард! не все живут вечно и столько же готовы ждать, пока с ними наиграются! если тебе просто нужна компания, заведи другую зверушку, а меня оставь в покое!

[float=left][/float]она вспоминает это так ясно, будто не прошло и ночи, будто этот момент до сих пор длится, застыв где-то между ребер тяжелым, сладким студнем. вчера. мастерская. прокопченный воздух, густой, как старое масло, оседающий на легких липкой пленкой. отец, склонившийся над распоротым нутром чужой машины, и эта девушка — тонкая, гибкая, как ивовый прут, с волосами цвета спелой пшеницы, уложенными так старательно, будто она собиралась не в гараж, а на собственную свадьбу. она стояла рядом с ним, почти касаясь плечом его плеча, и смотрела снизу вверх, снизу вверх, снизу вверх — как смотрят на икону, на чудо, на единственный источник света в кромешной тьме.

[indent]роуэн тогда замерла в дверях, вжавшись в косяк спиной, и смотрела. смотрела, как эта женщина смеется над его словами, обычными, рабочими словами про какой-то там впускной коллектор, и смех у нее был теплый, журчащий, как ручей по весенним камням. смотрела, как она поправляет волосы, откидывая их назад движением, отточенным тысячами повторений перед зеркалом, и как взгляд ее скользит по его лицу, по его рукам, по его плечам, и в этом взгляде столько откровенного, неприкрытого, почти неприличного женского голода, что роуэн становится неловко, будто она подглядывает в замочную скважину за чем-то очень личным.

[indent]а он — он ничего не видит. он смотрит в мотор. он объясняет, показывает, жестикулирует, и глаза у него пустые, рабочие, внимательные только к железу. он улыбается ей вежливо, дежурно, той улыбкой, которой улыбаются клиентам, и даже не замечает, как она тает под этой улыбкой, как плавится, как теряет остатки самообладания.

[indent]и в этот момент внутри роуэн что-то щелкает. что-то, что зрело годами, что копилось по каплям, как вода в старой, подтекающей трубе, — и вдруг прорвало. она смотрит на него, на его седые виски, на его вечно усталые глаза, на его руки, черные от масла, и думает: господи, ну почему? почему ты не видишь? почему ты позволяешь себе быть только отцом, только работягой, только тенью самого себя? почему ты похоронил себя вместе с мамой и даже не пытаешься воскреснуть?

[indent]она стоит в дверях, и ее захлестывает волной — такой острой, почти невыносимой нежности к нему, что хочется подбежать, обнять, зарыться лицом в его пропахшую бензином футболку и не отпускать никогда. и одновременно с этим — такой же острой, режущей, как осколок стекла, решимости: хватит. дальше так нельзя. пора.[float=right][/float]
она не помнит, как достояла, как дождалась, пока эта женщина уедет, как они потом поехали за этими дурацкими рубашками. помнит только, что внутри уже жило это — зернышко, упавшее в благодатную почву, которое за ночь проросло колючими, цепкими корнями.

[indent]а наутро — школа. серое, промозглое утро, когда небо нависает над городом тяжелым, мокрым одеялом, и капли дождя барабанят по стеклам, как нетерпеливые пальцы. уроки тянутся бесконечной чередой, учителя бубнят свои вечные истины, одноклассники шушукаются, переписываются, смеются, а она сидит и смотрит в одну точку, и видит только его. его лицо. его руки. ту женщину. ее взгляд.

[indent][indent]и внутри все кипит.

[indent]последний звонок — и она срывается с места быстрее, чем кто-либо успевает сказать хоть слово. рюкзак тяжело хлопает по спине, волосы выбиваются из вечно небрежного пучка и лезут в лицо мокрыми, холодными змейками, но ей плевать. она бежит через парк, где они каждую субботу едят мороженое, и мокрая листва шуршит под ногами, как старые, исписанные письма. она бежит мимо ларьков, мимо остановок, мимо спешащих куда-то людей, и в груди у нее бьется огромная, горячая птица — надежда, замешанная на страхе, на отчаянии, на любви.

[indent]мастерская встречает ее привычным запахом — масло, резина, железо, усталость. она толкает тяжелую дверь, и та поддается с неохотным скрипом, будто предупреждая: не надо, не ходи, пожалей себя. но роуэн уже не слушает этих предупреждений. она переступает порог и видит его — он стоит под капотом какой-то старой развалюхи, наполовину скрывшись в железных внутренностях, и оттуда доносятся только его руки, копающиеся в моторе, да тихое, сосредоточенное сопение.

[indent]— пап, я пришла, — говорит она, но он не слышит. или делает вид, что не слышит. впрочем, скорее всего, действительно не слышит — когда он в работе, для него не существует ничего, кроме железа и его капризов.

[indent]она смотрит на часы. они должны были идти в магазин за продуктами, но по его срокам это значит «когда закончу, а закончу я неизвестно когда». она вздыхает, скидывает рюкзак на тот самый старый стул, на котором сидит с детства, и садится рядом. стул жалобно скрипит, но держит — как и все эти годы.

[indent]она смотрит на его спину, на то, как напрягаются мышцы под клетчатой рубашкой, когда он выкручивает что-то упрямое, не желающее поддаваться. и вдруг понимает: сейчас или никогда. если не сейчас, если она снова струсит, снова отложит на потом, на завтра, на следующую неделю — то так и пройдет жизнь. его жизнь. в которой не будет ничего, кроме гаража и ее, уехавшей в большой город.

[indent]она достает телефон. пальцы дрожат, но она заставляет их слушаться. заходит в браузер, набирает в поиске «сайт знакомств для серьезных отношений», и сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. она листает страницы, вчитывается в описания, и все это кажется таким чужим, таким нелепым, таким... неподходящим для него. для ее отца. для человека, который не умеет себя рекламировать, который не знает, как красиво говорить о себе, который просто живет и работает и любит свою дочь.

[indent]она выбирает какой-то сайт — наугад, почти не глядя, потому что если смотреть слишком долго, то передумает, струсит, сбежит. начинает заполнять анкету. пальцы летают над экраном, и она даже не замечает, как начинает шептать, бормотать себе под нос то, что пишет.

[indent]— так, возраст... сорок два, ну нормально, не старый еще... город... интересы... господи, какие у него интересы? машины, старые фильмы, мороженое зимой в парке... это же глупо звучит, это же...

[indent]она увлечена так сильно, что не слышит ничего вокруг. не слышит, как стихает возня в моторе. не слышит, как он выпрямляется, как трет поясницу уставшей рукой. не слышит, как он поворачивается к ней и смотрит с удивлением. не слышит, как он зовет ее в первый раз.

[indent]тишина. она что-то строчит, склонив голову к плечу, и губы ее беззвучно шевелятся, и брови сведены к переносице так сосредоточенно, будто она разбирает ядерный реактор, а не тыкает в экран телефона.

[indent]она вздрагивает, когда голос его звучит громче, поднимает голову, и глаза у нее круглые, испуганные, как у нашкодившего котенка, которого застали за разорванными обоями. телефон выскальзывает из рук, падает на пол, но она даже не замечает.

[indent]— а? что? я... ты закончил?

[indent]он смотрит на нее долгим, внимательным взглядом, в котором смешиваются удивление, нежность и легкое подозрение. подходит ближе, наклоняется, поднимает телефон, протягивает ей. она принимает телефон, прячет его в карман, и щеки ее заливает жаркой, густой краской — от корней волос до самого ворота футболки.

[indent]он смотрит на нее, прищурившись, и в гранитных глазах его загораются знакомые искры — те самые, которые она ловит всю жизнь, как светлячков в банку.

[indent]и она говорит. не то, что делала, нет — на это у нее смелости пока не хватит. но другое. важное. то, ради чего все затеяно.

[indent]— пап, — голос ее звучит тихо, но твердо. она смотрит ему прямо в глаза, и в этом взгляде столько всего — любви, и боли, и надежды, и отчаянной, дикой решимости. — пап, а ты чем занят в субботу вечером?