[indent] Ты слышишь его голос и в нём будто что-то хрустит, ломается и оживает сразу. Он говорит: потому что один особенный мне человек... — и внутри тебя всё сжимается от непонятного тепла, но не того, что на коже, а того, что под рёбрами. Он говорит, а ты ловишь интонации. Не слова, не смысл. Только звук. Ритм. Как он делает паузу, как сглатывает. Словно говорит это кому-то, кого уже нет. Или, наоборот — кому-то, кто стоит прямо перед ним, но ещё не готов услышать.

[indent] И почему-то кажется, что это ты.

[indent] Ты стоишь, чуть наклонив голову, как будто хочешь разглядеть его получше, услышать яснее.

[indent] «Это не просто место. Это путь обратно.»

[indent] Ты не знаешь, куда именно — «обратно». Но ты ощущаешь, что он знает. И ты хочешь туда. Неизвестно зачем, но хочешь.

[indent] Смотришь на него и кажется, что ты уже это делал. Не в этой жизни, возможно. Когда-то раньше. Словно узнаёшь не лицо, а тепло взгляда, вкус его тембра, знакомое молчание между словами. Как если бы ты долго брёл по снегу, в темноте, в одиночестве, а потом нашёл пепел в ладони — чей-то костёр, затушенный много лет назад, но по странному всё ещё тёплый.

[indent] Он говорит и тебе не хочется его перебивать, не хочется ничего произносить в ответ. Только утонуть в звуке голоса. Для тебя это — странно. Для тебя это — ново. Но ты это чувство не отрицаешь, не гонишь прочь, наоборот — впускаешь в себя, позволяешь ему эхом внутри тебя отдаваться. Наконец, ты просто киваешь в ответ. Так, будто если произнесёшь сейчас хоть слово, то всё обрушится, исчезнет. А ты этого не хочешь, сам не знаешь почему.

[indent] Кассиан открывает перед тобой дверь, ты проходишь не касаясь, но чувствуешь — близко. Слишком. Запах, тепло, его тень — всё это ложится на тебя, как чужая рубашка: немного не по размеру, но носить всё равно хочется.

[indent] Когда же появляется Лайла, ты ловишь её озадаченный взгляд на себе и тебя это забавляет. Она смотрит то на тебя, то на Кассиана и ты замечаешь, как её глаза слегка округляются от услышанного. Но она не спорит, просто кивает, говорит: да, разумеется, я всё сделаю. И тогда Кассиан уходит, оставляя тебя с ней. Оставляя после себя шлейф парфюма и табачного дыма. И чего-то ещё. Чего-то другого. Сильного. Но ты никак не можешь определить. Ты смотришь ему вслед ещё мгновение, пока за ним не закрывается дверь из служебного помещения и только потом снова переводишь взгляд на Лайлу.

[indent] Она смотрит на тебя. Молча. Как будто взвешивает. Скрестив руки на груди и словно почти не дыша.  Взгляд острый, прищур внимательный. Секунда. Другая.

[indent] — Ты охренел, конечно, — выдыхает она наконец, устало прикрывая глаза ладонью, — Я уже представляла, как он тебя выкидывает с треском. А тут вдруг: «будет петь». Ты что, его загипнотизировал?

[indent] Твои губы растягиваются в улыбку — честную, живую, простую. Если бы ты сам знал, как это вышло. Пожимаешь плечами и с шумом падаешь на стул, закидывая ногу на ногу. Руки — за голову. Взгляд — в потолок.

[indent] — Конечно, гипнотизирую хамством и ещё немного красивыми глазами, — ты чуть щуришься, склоняя голову вбок и лениво потирая шею. Голос нарочито лёгкий, но в нём сквозит нечто большее — почти благодарность. Кассиану, разумеется. И, наверное, всей этой ситуации в целом. Лайла хмыкает, но ты улавливаешь в её тоне не раздражение, а уже привычную тебе усталую снисходительность. Будь её воля — тебя бы уже вышвырнули и дело с концом. Но к её разочарованию, приходится лишь смириться и выполнять свою работу.

[indent] На самом деле, ты к Лайле относишься хорошо. Ты понимаешь, почему она такая. Иногда резкая, иногда почти жёсткая. Она, словно позвоночник этого ресторана. Стальной стержень на котором всё держится и благодаря которому работает так исправно. Она горит работой. Горит людьми. Хочет, чтобы всё было как надо.

[indent] Поэтому ты... уважаешь её.

[indent] И, быть может, даже немного боишься. По-доброму.

[indent] — Видимо, ты очень везучий сукин сын, — легко бросает она, достав телефон и что-то яростно пролистывая. Пальцы бегают по экрану с такой скоростью, как будто она в споре со вселенной. Губы шевелятся еле заметно — то ли читает вслух, то ли ругается про себя, то ли в сотый раз сомневается, что тебя вообще стоило оставлять.

[indent] Потом говорит что-то об оборудовании — микрофоны, свет, акустика. Ты киваешь. Не перебиваешь. Просто слушаешь. Она работает быстро, чётко, будто каждая секунда на вес золота. Делает пометки, печатает что-то — будто не человек, а сгусток менеджерского фокуса. На тебя даже не смотрит. Полностью в потоке.

[indent] — И график, — говорит резко, не прекращая смотреть в экран. — Играть три вечера в неделю сможешь?

[indent] — Смогу, — ты утвердительно киваешь, потирая костяшки пальцев.

[indent] — Четверг, пятница, суббота? — наконец поднимает на тебя взгляд — в нём только усталость.

[indent] — Да, подходит, — отвечаешь ты и по инерции добавляешь: — Или ещё в воскресенье, если будет нужно.

[indent] — Отлично, — отзывается она наконец, — И не забудь принести документы для оформления, — Лайла снова опускает взгляд в телефон, но, прежде чем ты успеваешь встать, бросает на тебя короткий взгляд поверх экрана, — А теперь проваливай с глаз моих. Всё равно в зал уже не выпущу.

[indent] Ты усмехаешься. Поднимаешься, но не сразу уходишь. Смотришь на неё — на её сосредоточенное лицо, на то, как она поджимает губы, когда читает, на то, как крепко держит в руках свой выстроенный порядок.

[indent] — Доброй ночи, Лайла, — говоришь ты, почти мягко.

[indent] Она не отвечает. Только коротко кивает, всё ещё не отрываясь от экрана. Но ты замечаешь — уголок её губ всё-таки дрогнул.

[indent] Уже дома застаёшь Харви на кухне. Он стоит, облокотившись на тумбу, в одних домашних штанах, босиком, с растрёпанными волосами, которые уже давно пора было бы постричь. Он ждёт пока закипит чайник, который мягко гудит на заднем фоне и смотрит в телефон, листая что-то в нём. Когда ты заходишь, он поднимает на тебя взгляд, мягко улыбается и кладёт телефон на столешницу.

[indent] Ты подходишь ближе, позволяешь себе прижаться щекой к его плечу, к знакомому теплу. Он обнимает тебя одной рукой, второй касается головы, слегка поглаживает. Словно ты — домашний зверёк, вернувшийся с улицы. От него пахнет мятой, как чай, который он так любит заваривать себе на ночь. Ты прикрываешь глаза, вдыхаешь этот запах. Привычный. Будто бы даже безопасный. И...родной? Но внутри всё равно свербит. Как будто чужой аккорд прозвучал в давно знакомой песне. Не фальшивый, но из совсем другой тональности.

[indent] Харви целует тебя в висок, лениво, как по расписанию. И ты отстраняешься, подходишь к шкафчику и достаёшь себе кружку.

[indent] — Ты сегодня рано, что-то случилось? — говорит он, переводя взгляд с тебя на часы, которые висят над кухонными шкафчиками.

[indent] — Типа того, — ты выдыхаешь и выдавливаешь из себя самую замученную улыбку, Харви же смотрит спокойно. Как и всегда, — Меня почти уволили за то, что я немного нахамил владельцу ресторана, ещё и вина перепутал.

[indent] — Эри... — Харви подносит руку к своему лицу, потирает переносицу. Его тон звучит так, будто он уже заранее устал. От тебя, от неприятностей, которые с тобой случаются. Не злится, конечно. Просто... разочарован по привычке.

[indent] Ты не отвечаешь сразу, вертишь в руках чайный пакетик, чувствуешь, как внутри что-то закипает от его слов. От его тона. Харви качает головой. Будто и не осуждает, но в этом простом движении ты легко считываешь его привычное: «опять с тобой одни проблемы». И тебе в этот момент хочется ударить по столу, по дверце шкафчика или хотя бы скинуть кружки на пол. Чтобы хоть что-то треснуло снаружи, раз внутри уже давно надлом. Но ты сдерживаешься. Шумно выдыхаешь, прикрыв глаза.

[indent] — Всё в порядке, меня не уволили, не о чем переживать. Просто пришлось поменять сферу деятельности. Владелец оказался нормальным мужиком, предложил у них петь, — говоришь тихо, пытаешься придать голосу спокойствие.

[indent] — Тогда хорошо, я рад, что тебе не придётся искать новую работу, — ты не смотришь на него, но слышишь, как он разливает воду по кружкам. Лица касается горячий пар.

[indent] — Всё по плану, да?

[indent] — По плану, — подтверждает он и берёт свою кружку, делает глоток, — И ты справился. Я горжусь тобой.

[indent] Эти слова должны бы согреть. Как мята. Как уют. Как родной человек. Но ты словно ничего и не чувствуешь. Сказанное им стеклянными шариками осыпается на пол — красиво, аккуратно, но пусто.

[indent] Ты киваешь — скорее рефлекторно, чем осознанно. Берёшь кружку, но к губам не подносишь. Просто держишь. Тепло обжигает ладони. Харви отворачивается, идёт к дивану, а ты остаёшься стоять на кухне, глядя в чай, будто там есть ответы на все твои вопросы.

[indent] И думаешь: а какой он в итоге, план этот?

[indent] А потом — дни начинают складываться в новую рутину.

[indent] За твоей спиной уже два отработанных вечера. Непривычно петь одному, не со своими ребятами. Но публике всё равно нравится. Тебе аплодируют, кивают в такт, кто-то даже подходит, спрашивает твоё имя, обещает, что обязательно придёт послушать тебя снова. И сердце на это отзывается. Лайла больше не придирается, только изредка замирает в зале, чтобы тоже послушать. А потом слегка приподнимает бровь и шепчет: «вот это было хорошо», и снова утопает в собственных делах.

[indent] Кассиана же с того момента ты больше не видел. Лайла говорила, что он появляется не так часто, но ты ловишь себя на мысли, что хотел бы его увидеть. Просто, чтобы поблагодарить. Искренне. За то, что снова можешь испытывать это чувство — когда музыка становится воздухом. Когда ты — не человек, а проводник.

[indent] Сегодня был твой третий вечер. Ты играл, пел, наслаждался. А теперь зал опустел, персонал заканчивал смену. Ты сидел на краю сцены, аккуратно сматывая провод от микрофона. Рядом лежала твоя гитара в открытом кейсе.

[indent] И так тепло. Хорошо. Уютно. Приятная усталость, как после ночного разговора по душам, после долгой дороги, где не нужно никуда спешить.

Вьетнам. Он стал жирной точкой во многовековой войне одного человека. Психопаты, распятые тела, страшные болезни... всё это словно вернуло его назад, в "темные века", как теперь называли его время современные люди. Цикличность событий долго не могла сдвинуть Тейма с тропы бесконечных битв, но настолько явное соответствие и разгромное поражение как итог, решило всё в одночасье, хотя, как показывает его увлечение исторической реконструкцией - рыцарь не может в полной мере стать кем-то другим. Однако, помогли харизма знатного лорда и блестящее знание истории - той, которую видел своими глазами или был достаточно близок, чтобы слышать от современников тех или иных лет и читать с живых страниц летописей. Заземляться в университете как штатный профессор было бы неосторожно, а вот факультативы и лекции, как приглашенного специалиста - почему нет? К тому же дополнительно легенду так же и об археологическом образовании подтверждала отличная осведомленность в том, где именно нужно копать, чтобы точно что-то найти. Вынужденная выгода, как бы отвратительно это не звучало для него самого. Но потом Филипп привык, хотя жизнь теперь слишком контрастно разделялась на два "я" подобно эдакому супер-герою или точнее всё же сказать, анти-герою - профессор Ричард Тейм в английской клетчатой тройке и его истинное имя, теперь выдаваемое за театр в доспехах, но тем не менее, хоть какая-то возможность помнить, кто он есть и быть собой, скептически усмехаясь на восторженные отзывы с фестивалей клуба в духе - "как настоящий!" Адаптация. Когда живешь не одну сотню лет, учишься делать это быстро. Правда, с поправкой на то, что на твоём пути в любой момент может встать кто-то, кто знает и видит больше.

Дьявол в деталях. Не просто так существует поговорка о том, что глаза - это зеркало души. Взгляды студентов и случайных слушателей, (да и постоянных тоже), это всегда нечто, иронично напоминающее голодные до милости господина глаза простолюдинов. Жадные до поглощения информации, они пристают к телу липкими комками, ощущаясь навязчиво и мерзко, будто вот-вот разорвут тебя на куски. Они боготворят тебя. Ты - не просто авторитет. Ты - слово, которое формирует их пластичное, восприимчивое мировоззрение. Корми их чем угодно - они с радостью это проглотят с твоей руки. Но есть и другие глаза. Они пронизывают насквозь наконечником стрелы. Быстро и резко, с ударом, способным сбить с ног, как 70 фунтов натяжения английского лука. А потом застревают в плоти, не давая избавиться, ведь если вырвать стрелу целиком - ты гарантированно умрлшь от обильной кровопотери. Этот взгляд испытующий, анализирующий. У него есть своя история, свол мировоззрение. Ему не нужны ответы на вопросы - ему нужна уверенность в том, что ты - именно тот, кто понадобится для определенной личной цели. И именно эти глаза де Тейм уже видел однажды.

Затерявшийся в веках взгляд человека, пережившего слишком много. Беспокойная душа, в которой когда-то был Бог, а теперь? Был ли он таким же пустым, каким ощущал себя Филипп? Но самое главное - что именно привело его на лекцию по теме, которая раскрывает истину, известную каждому современнику указанных событий?

- Что ж, дамы и господа, что же такое - хороший король? Как оказалось, эта тема весьма актуальна не только моим британским соплеменникам и получила вторую жизнь в умах моих слушателей после кончины Елизаветы и коронации Чарльза. - Почти торжественно начал “профессор”, накрывая всю аудиторию хорошо поставленным, хриплым баритоном умелого оратора. Его акцент, переживший слишком много времен и путешествий, лишь издали напоминал прежний гордый говор герцогств западной Британии, однако все еще оставался английским, упорно сопротивляясь влиянию американизмов. -  Однако, необходимо отменить, что я не просто так тянул целый год, ибо вы должны понимать, что то, что представляют собой короли сейчас, не имеет ничего общего с той властью, что была в их руках тогда и все, что мы с вами сможем делать - разводить демагогию в ретроспективе. Но тем не менее, у меня есть ответ на ваш вопрос и я преподнесу его в форме своеобразного разоблачения образа монарха, популяризованного кинематографом и своими фанатами не меньше мифической Артурианы - Ричарда “Львиное Сердце”. Великого идиота, амбициозно развалившего королевство отца ради собственной славы на востоке…

Ломбардия. 1407ой год. Мерзкая, сухая, мертвая весна. Висконти грызутся с даль Верме, растрачивая казну герцогств и графств на налмников, а в городах по всей Италии все еще вспыхивают отдельные очаги прогремевшей семь лет назад “черной смерти”. Богачей и ростовщиков, так и не научившихся на своих ошибках, безвозвратно развращает богохульная алчность, в то время как бедный народ вымирает вместе со своими посевами и слабым домашним скотом. Он в этом пейзаже - чужак. Рыцарь без герба и имени, в привычках и оружие которого лишь угадывался опытный английский мечник и тяжелый всадник. С ног до головы в кольчуге. Черное сюрко безлико, как и сам незнакомец, закрывающий широкое, покрытое рябью от сухости, морщинами и короткой седоватой щетиной лицо с внимательными голубыми глазами тканью на манер сарацин и научившихся у них защите от беспощадно палящего солнца пустыни крестоносцев, однако щит его пуст и явно снят с чужого плеча, хоть и управляется рыжий странник с ним, как с родным. А за вторым плечом дорожный мешок, набитый собранными по дороге травами, аптекарским инвентарем монахов-лекарей и не самого приятного вида инструментами, что больше напоминали орудия пыток. Странник двигался на юг, в сторону Ватикана, но остановился у “врат” в Миланское герцогство, когда на его пути встал военный лагерь, где уже горели костры с серым дымом от человеческих останков.

Рыцарь спешился, обратившись к первому попавшему пажу, копошившемуся у палатки. Его итальянский был ужасен и груб, но тем не менее, достаточно понятен.

- Малец, у твоего господина найдется вода и еда для меня и моего коня на эту ночь за медицинские услуги? Я вижу, все в округе горит войной.

Странник заметно напрягся, когда его медленно принялись окружать, изучая, словно стая волков добычу, но лишь положил ладонь на рукоять меча, кажется, напротив, только сильнее расправив плечи и “вырастая” над шакалами статью знатного лорда, которую по тем временам было не спутать ни с чем, однако не всем было по нраву. Тем более наемникам, в которые часто уходили обиженные на своих родных младшие сыновья и внуки, которым не досталось наследства благородных патриархов семей.

Вьетнам. Он стал жирной точкой во многовековой войне одного человека. Психопаты, распятые тела, страшные болезни... всё это словно вернуло его назад, в "темные века", как теперь называли его время современные люди. Цикличность событий долго не могла сдвинуть Тейма с тропы бесконечных битв, но настолько явное соответствие и разгромное поражение как итог, решило всё в одночасье, хотя, как показывает его увлечение исторической реконструкцией - рыцарь не может в полной мере стать кем-то другим. Однако, помогли харизма знатного лорда и блестящее знание истории - той, которую видел своими глазами или был достаточно близок, чтобы слышать от современников тех или иных лет и читать с живых страниц летописей. Заземляться в университете как штатный профессор было бы неосторожно, а вот факультативы и лекции, как приглашенного специалиста - почему нет? К тому же дополнительно легенду так же и об археологическом образовании подтверждала отличная осведомленность в том, где именно нужно копать, чтобы точно что-то найти. Вынужденная выгода, как бы отвратительно это не звучало для него самого. Но потом Филипп привык, хотя жизнь теперь слишком контрастно разделялась на два "я" подобно эдакому супер-герою или точнее всё же сказать, анти-герою - профессор Ричард Тейм в английской клетчатой тройке и его истинное имя, теперь выдаваемое за театр в доспехах, но тем не менее, хоть какая-то возможность помнить, кто он есть и быть собой, скептически усмехаясь на восторженные отзывы с фестивалей клуба в духе - "как настоящий!" Адаптация. Когда живешь не одну сотню лет, учишься делать это быстро. Правда, с поправкой на то, что на твоём пути в любой момент может встать кто-то, кто знает и видит больше.

Дьявол в деталях. Не просто так существует поговорка о том, что глаза - это зеркало души. Взгляды студентов и случайных слушателей, (да и постоянных тоже), это всегда нечто, иронично напоминающее голодные до милости господина глаза простолюдинов. Жадные до поглощения информации, они пристают к телу липкими комками, ощущаясь навязчиво и мерзко, будто вот-вот разорвут тебя на куски. Они боготворят тебя. Ты - не просто авторитет. Ты - слово, которое формирует их пластичное, восприимчивое мировоззрение. Корми их чем угодно - они с радостью это проглотят с твоей руки. Но есть и другие глаза. Они пронизывают насквозь наконечником стрелы. Быстро и резко, с ударом, способным сбить с ног, как 70 фунтов натяжения английского лука. А потом застревают в плоти, не давая избавиться, ведь если вырвать стрелу целиком - ты гарантированно умрлшь от обильной кровопотери. Этот взгляд испытующий, анализирующий. У него есть своя история, свол мировоззрение. Ему не нужны ответы на вопросы - ему нужна уверенность в том, что ты - именно тот, кто понадобится для определенной личной цели. И именно эти глаза де Тейм уже видел однажды.

Затерявшийся в веках взгляд человека, пережившего слишком много. Беспокойная душа, в которой когда-то был Бог, а теперь? Был ли он таким же пустым, каким ощущал себя Филипп? Но самое главное - что именно привело его на лекцию по теме, которая раскрывает истину, известную каждому современнику указанных событий?

- Что ж, дамы и господа, что же такое - хороший король? Как оказалось, эта тема весьма актуальна не только моим британским соплеменникам и получила вторую жизнь в умах моих слушателей после кончины Елизаветы и коронации Чарльза. - Почти торжественно начал “профессор”, накрывая всю аудиторию хорошо поставленным, хриплым баритоном умелого оратора. Его акцент, переживший слишком много времен и путешествий, лишь издали напоминал прежний гордый говор герцогств западной Британии, однако все еще оставался английским, упорно сопротивляясь влиянию американизмов. -  Однако, необходимо отменить, что я не просто так тянул целый год, ибо вы должны понимать, что то, что представляют собой короли сейчас, не имеет ничего общего с той властью, что была в их руках тогда и все, что мы с вами сможем делать - разводить демагогию в ретроспективе. Но тем не менее, у меня есть ответ на ваш вопрос и я преподнесу его в форме своеобразного разоблачения образа монарха, популяризованного кинематографом и своими фанатами не меньше мифической Артурианы - Ричарда “Львиное Сердце”. Великого идиота, амбициозно развалившего королевство отца ради собственной славы на востоке…

Ломбардия. 1407ой год. Мерзкая, сухая, мертвая весна. Висконти грызутся с даль Верме, растрачивая казну герцогств и графств на налмников, а в городах по всей Италии все еще вспыхивают отдельные очаги прогремевшей семь лет назад “черной смерти”. Богачей и ростовщиков, так и не научившихся на своих ошибках, безвозвратно развращает богохульная алчность, в то время как бедный народ вымирает вместе со своими посевами и слабым домашним скотом. Он в этом пейзаже - чужак. Рыцарь без герба и имени, в привычках и оружие которого лишь угадывался опытный английский мечник и тяжелый всадник. С ног до головы в кольчуге. Черное сюрко безлико, как и сам незнакомец, закрывающий широкое, покрытое рябью от сухости, морщинами и короткой седоватой щетиной лицо с внимательными голубыми глазами тканью на манер сарацин и научившихся у них защите от беспощадно палящего солнца пустыни крестоносцев, однако щит его пуст и явно снят с чужого плеча, хоть и управляется рыжий странник с ним, как с родным. А за вторым плечом дорожный мешок, набитый собранными по дороге травами, аптекарским инвентарем монахов-лекарей и не самого приятного вида инструментами, что больше напоминали орудия пыток. Странник двигался на юг, в сторону Ватикана, но остановился у “врат” в Миланское герцогство, когда на его пути встал военный лагерь, где уже горели костры с серым дымом от человеческих останков.

Рыцарь спешился, обратившись к первому попавшему пажу, копошившемуся у палатки. Его итальянский был ужасен и груб, но тем не менее, достаточно понятен.

- Малец, у твоего господина найдется вода и еда для меня и моего коня на эту ночь за медицинские услуги? Я вижу, все в округе горит войной.

Странник заметно напрягся, когда его медленно принялись окружать, изучая, словно стая волков добычу, но лишь положил ладонь на рукоять меча, кажется, напротив, только сильнее расправив плечи и “вырастая” над шакалами статью знатного лорда, которую по тем временам было не спутать ни с чем, однако не всем было по нраву. Тем более наемникам, в которые часто уходили обиженные на своих родных младшие сыновья и внуки, которым не досталось наследства благородных патриархов семей.